-- А мне элю, -- сказал дядя Мочельник. -- Оно, может статься, и грех бражничать до полудня, но когда по кварталу слоняются громили и рушат стены, бражничать, коли подвернулась такая возможность, -- это самое распрекрасное дело.

-- Принцип весьма основательный, --признал Ретиф. -- А кто они такие, эти громили, дядя Мочельник?

-- Да ворье они беззаконное, -- со вздохом ответил почтенный пекарь, -- только что слезшее с верхних веток, в надежде поживиться тем, что плохо лежит. После того, как вы, земляне, отправили гроачей восвояси, мы уж решили было, что все наши горести позади. Увы, боюсь я, сие далеко не так. Стоило этим головорезам прознать, что пятиглазых повышибали, как они тучами повалили с холмов, ровно твои жуки-свистуны на телегу с повидлом, -- явно вознамерились они пропихнуть на выборах вперед своего разбойного атамана, Гордуна Неучтивого. Целые шайки их наводнили город, да и окрестности тоже, и застращивают простых избирателей...

Он прервал свои речи, ибо сиделец поставил перед Ретифом пенную кружку высотою в три дюйма.

-- Убери этот наперсток, Сквирмкин, -- воскликнул дядя Мочельник. -- Нашему гостю требуется сосуд покрупнее!

-- Да это же императорского размера кружка, -- обиделся сиделец, -- хотя, пожалуй, при его росте она должна показаться карлицей. Ладно, пойду, попробую вышибить дно у бочки...

И он поспешил прочь.

-- Умоляю вас, не поймите меня превратно, милорд, -возобновил свои пени дядюшка Мочельник. -- Как и любой патриот, я преисполнен радости оттого, что липколапые сгинули, предоставив самим оберонцам вершить дела Оберона. Но кто мог предвидеть, что нас, людей нормальных размеров, тут же примутся грабить переростки одного с нами роду-племени, и что они по всем статьям превзойдут иноземных захватчиков?

-- Первый попавшийся историк, -- ответил Ретиф. -- Но я с вами согласен: когда тобой вертит местное хулиганье, это гораздо противнее гнета чужедальних пришельцев.